Боготочная звезда



Осень прикладывает к асфальтным дорожкам и деревянным скамейкам сорванные негодяем-ветром поблекнувшие, истощавшие листья, словно вырезанные ребёнком фигурки для аппликаций.

Когда осторожно. А порой бросает их небрежно, словно подустав от игры.

Мою шею обвивает неузорчатый шарф. После дождя в воздухе витает запах плесневелого вина и прогнивших бочек. Навстречу мне идёт незнакомая женщина с крашеными волосами, которые она собрала на затылке. Её хвост похож на промокшее крыло краснопёрой птицы.

– Стоять! Как живёшь, дикий чай? – слышу я за спиной голос соседа Ефима. Он незрячий.

– Добрый вечер! Опять узнали! Не понимаю. Как Вам удаётся? – удивляюсь я.

– Хе-хе! Тебе не понять. Возьми меня лучше за руку как кавалера, давай вместе прогуляемся. Мне скучно одному, уже час брожу вокруг дома,- просит он и подходит ко мне поближе.

– Давайте!- соглашаюсь я и беру его за руку. Мы идём с ним «борт о борт» как плывущие по линии корабли. Его седина похожа на грязный снег, а на глазах тёмные очки. Соседи рассказывали мне, что Ефим вырос в детдоме. Несколько лет назад потерял зрение после какой-то тяжёлой болезни. Живёт один. Каждое утро, когда я выхожу из дома на работу – вижу его стоящим у окна. Он машет мне рукой со второго этажа. Первые дни я думала, что Ефим машет всем вокруг, но однажды он признался, что только меня провожает на работу.

– Я, наверное, громко хлопаю дверью, что сразу понятно кто сейчас выйдет из подъезда? – шутя, спросила я его тогда.

– Я стук твоих каблуков сразу узнаю. Тук- тук. Как ногтем по стеклу. Ещё знаю, когда ты возвращаешься домой. Ты идёшь медленно, как невеста к алтарю,- ответил Ефим.

– Как Ваше здоровье? – поинтересовалась я, стряхнув с его плеча оранжевый кленовый листочек.

– Лучше чем раньше. А знаешь почему?

– Почему?

– Потому, что в этом году пятен на солнце меньше,- сказал он смеясь.

– Шутите?

– Вовсе нет!- ответил Ефим, стуча об асфальт белой тростью, которая издавала звук похожий на тиканье часов. Когда кончик трости натыкается на трещину, стука почти не было слышно. Мой шарф колыхался на ветру и задел лицо Ефима

– Убрать паруса! – произнёс он, играючи строго. Ефим как-то рассказывал мне, что в детстве мечтал быть моряком.

– Есть убрать паруса!- отточено произнесла я и спрятала шарф под воротник плаща.

– Ты опять эту ночь не спала. Отчёты свои делала? – спросил Ефим и повернулся ко мне. Мне всегда неловко, когда он так

«смотрит» на меня. Я забываю в такие моменты, что он не видит, и смущённо опускаю глаза.

– Да. Шеф собирался в командировку и просил дать ему на утро информацию по убыткам.

– Ух! Я бы твоего шефа за усы подёргал! – возмутился Ефим и замахал в воздухе тростью как шпагой.

– У него нет усов,- смеясь, проговорила я.

– У всех есть усы. Подмышками,- добавил Ефим, и я залилась хохотом.

– Смеёшься... Смейся! Кто громко смеётся, тот тихо плачет. Я ни разу не слышал, чтобы ты плакала. Молодец, думаю. А потом сомневаюсь: Неужто не плачет? Плачет ведь... Женщины без слёз как березы, без серёжек,- вслух рассуждал Ефим.

– Не знаю...

– Не знает она. Пошли шефа своего ко всем чертям, да сны смотри. Цветные. Нужно спать, чтобы воду не будить,- проворчал он и, наткнувшись тростью на тряпку, нервно толкнул её в сторону.

– Какую воду? – не поняла я.

– Воду на озёре. Вода высыпаться должна. А мы, городские дети ей мешаем. Не спим по ночам. Работу делаем. Ругаемся. И ещё дикий чай не спит,- ответил он с улыбкой, и я вспомнила про озеро, которое находится чуть выше нашего квартала.

– А почему Вы называете меня «дикий чай»?- задала я вопрос, про который всё время забывала.

– Не знаю. Само по себе пришло. Из листьев обычного чайного дерева чай заваривают. А чтобы с тебя чаю попить нужно, поцарапаться,- ответил с улыбкой Ефим и немного помолчав, продолжил:

– С тех пор как зрение потерял, вижу образы людей.

В двух метрах от нас торопливым шагом прошла Аглая, соседка с первого этажа. Я хотела поздороваться с ней, но она уже скрылась за углом соседнего дома.

– О! Побежала в магазин как индюшка к кормушке,- произнёс Ефим, прислушиваясь к звукам её каблучков. Мне стало смешно, но я сдержала свой смех. Она и вправду напоминала большую домашнюю птицу в своём сером пальто в форме трапеции.

– А Халик на кого похож? – полюбопытствовала я, вспомнив соседа прокурора, который живёт этажом выше меня.

– На телефонную будку,- ответил Ефим и я рассмеялась. Прокурор всегда ходит, прижав к уху мобильный телефон, кричит в трубку и ездит на джипе с тонированными окнами.

– Опять Гришкина кошка шелудивая, убежала на улицу! – произнёс недовольно Ефим. Я огляделась по сторонам, но не увидела кошки.

– А где она?

– Ты что слепая? Вон,- ответил Ефим и показал тростью в сторону соседнего подъезда. Рыжая кошка, не обращая на нас внимания, чесала за ушком сидя на лавочке. Я в недоумении умолкла.

– Ты куда? Отклонились от курса. Левый галс! – приказал шутливым тоном Ефим, когда я повернула в сторону соседнего дома. Я растерянно улыбнулась и повела его к нашему дому.

– Так держать! – добавил Ефим довольный собой. Я смотрела, как в окнах домов зажигается свет. Мимо проехала красная машина, из которой послышалась моя любимая песня Нелли Фуртадо «Appena prima di partire feat Zero Assoluto». Каждый раз, слушая эту песню, у меня появляется желание уехать из города далеко, к морю, и долго сидеть на согретом песке наблюдая свежий бриз, когда волны, словно вылепленные из воды образуют по краям пену похожую на вьющуюся шкуру белого барашка.

– У тебя есть поклонник, которого ты отвергла? – спросил Ефим.

– Есть. А что?

– Позвони ему. Попроси его приехать сейчас.

– Зачем?

– А пусть он мне завидует! – воскликнул Ефим и рассмеялся громче обычного.

Мы подошли к подъезду, и присели на лавочку. В этот момент из моей сумочки, как из пещеры послышался сигнал мобильного телефона. Я второпях открыла замок сумки и нащупала прямоугольник с мелкими клавишами, что спрятался под ежедневником. Звонок умолк. На экране сообщение: 1 непринятый вызов. Нажимаю на клавишу. Без номера. Опять кто – то набирает мой номер инкогнито. Я с сожалением вздохнула и отвела глаза в сторону соседнего дома.

– Всё равно ты счастливая! – словно читая мои мысли, произнёс Ефим.

– А разве я сказала, что несчастливая? – удивилась я.

– Сказала, – уверенно заявил Ефим.

– Когда это?

– Минуту назад, – добавил он, кивая подбородком и начал теребить пальцы. Ефим напомнил мне в этот момент Дастина Хоффмана в роли Рэймонда из фильма «Человек дождя»

– Не говорила я ничего. Что вы придумываете? – обиженно произнесла я.

– А тяжело вздохнул кто?

– Ну, я...

– А ты говоришь, выдумываю... Родители есть. Братья и сёстры тоже. Руки ноги целы. Глаза видят. Ещё вон поклонник есть. Счастливая! – доказывает мне Ефим.

– Вы правы,- согласилась я виновато. Он прикоснулся своей тёплой шершавой рукой к моей руке. Мне показалось, что под его ладонью согрелся даже камень топаза на моём серебряном кольце.

– Это что? Порезалась? – спросил Ефим, поглаживая болячку с коричневой корочкой, засохшей как капелька яичного желтка на моём безымянном пальце.

– Нет, ударилась в офисе,- ответила я. Ефим осторожно притронулся рукой к моим волосам и, погладив их начал плыть пальцами по моему лицу.

– Не красишься,- сделал он вывод, прикасаясь к моим векам и ресницам средним пальцем.

– Нет.

– Правильно. Глаза красивее Бога не нарисуешь, – улыбаясь, сказал Ефим, и начал щупать подушечкой указательного пальца мой нос. Я сидела не двигаясь. Мне было неловко, что он прикасается к моему лицу, но я понимала, что Ефим таким образом «смотрит» на меня. Когда его указательный палец оказался на моей левой щеке, я резко отвернулась.

– Что такое? – не понял он.

– У меня там шрам, – ответила я стыдливо.

– Ты как-будто с войны вернулась. Дай посмотрю,- пошутил Ефим и потянулся рукой к моему лицу.

– Разве это шрам? – удивился он.

– А что это? – возмутилась я.

– Иероглиф,- спокойно ответил он.

– И кто же его нарисовал? – спросила я с долей непонятной для меня самой опаски.

– Жизнь,- ответил Ефим и улыбнулся как ребёнок. Я не смогла не улыбнуться ему в ответ. Несколько минут мы молчали.

– Что ты сейчас пишешь? Прочитай мне своё последнее что-нибудь? – попросил Ефим после паузы.

– Слушайте: «В сердце как на дне кратера вулкана – голубое озеро. Ледники, застывших обид обрушиваются, когда молчаливый город отпускает прощение. Душа как победитель смеётся над всеми существующими разлуками. Эти стервы- разлуки играют с моими масками»,- прочла я отрывок из последней миниатюры и, вздохнув, добавила:

– Вот такая она, моя любовь...

– Любовь она ведь не твоя. Дом твой. Или кольцо. А любовь нам не принадлежит. Это мы ей все принадлежим,- с грустью в голосе возразил Ефим.

– Всё равно Вы счастливый,- сказала я.

– Уже поздно. Иди домой, дикий чай. Тебе рано вставать. Это я безработный. Инвалидность – тоскливые каникулы. Раньше хоть щётки и крышки на заводе делал, а теперь вот бездельничаю. Завтра утром провожу тебя на работу.

На следующее утро, я как обычно вышла из подъезда и посмотрела на окно Ефима. Окно без его силуэта было пустым. Я хотела подождать пока он появится, но, боясь опоздать на работу поторопилась к остановке.

Весь день меня не покидало чувство тревоги. Первый раз за десять лет, что живу в своём доме, я не увидела утром в окне Ефима. Заболел что ли? – переживала я.

Вечером я торопилась домой, отказавшись от предложения подруги выпить кофе и обсудить приготовления к её предстоящей свадьбе.

День как мне показалось, тянулся дольше обычного. Вечер наступил нехотя, словно сделал одолжение. На втором этаже у соседей горел свет. Лишь из окон Ефима выглядывала темнота.

Я долго звонила в дверь, но Ефим не открывал. Страх поглощал меня до венул. Я не знала, что мне делать. Вдруг за дверью Ефима послышался плачь.

– Откройте мне! Это я, дикий чай! Пожалуйста, откройте! – просила я, стуча кулаками в дверь. Послышались шаги.

– Слава Богу, живой! – подумала я. Ефим открыл дверь и сразу же удалился в свою комнату. Я последовала за ним. Включив свет, я увидела его лежащим на диване в позе эмбриона. На рукаве его рубашки было пятно зелёнки, а на полу валялась пачка валидола. Четыре ямки таблетной пластинки пустовали, и из них как крышки от консервных банок торчали кружочки из фольги.

– Что случилось? – спросила я, подсаживаясь на краешек дивана. Он в ответ лишь всхлипывал. Я ждала, пока он успокоится. Когда Ефим перестал плакать я, строго как мать своему ребёнку произнесла:

– Я всё равно не уйду пока вы мне всё не расскажете! Вставайте!

Ефим послушно приподнялся с дивана и, сделав три тяжёлых вздоха начал говорить:

– Эх, дикий чай... Горе – то, какое сегодня случилось. Я в последний раз так в детском доме плакал. Знаешь откуда у меня такая привычка смотреть в окно? Всё оттуда... До последнего дня, пока не покинул казённый дом смотрел в окно и ждал, что мать или отец придут за мной. Уже самому помирать скоро, а мне всё кажется, что родители мои живы и раскаиваются, ищут меня. А их- то, наверное, и в живых уже нет. Ну, ничего, на том свете встретимся...

– Дядь Ефим, – обратилась я к нему, чтобы успокоить.

– Молчи!- шепнул Ефим и продолжил свой монолог. Я слушала дикое отчаяние в его голосе и наблюдала за взмахами дрожащих рук.

– Сон мне этой ночью снился. Будто бы зима. Окна разрисованы кружевом снежным. Я подхожу поближе к окну, и вижу отпечатки ладоней ребёнка на стекле. А потом крик услышал такой, жалобный. Проснулся. Хотел встать, как обычно тебе рукой помахать, да в ногах такая боль началась невыносимая... Вот, и лежал, выжидал, пока отпустит. Вышел после завтрака прогуляться, воздухом подышать и не заметил, как добрёл до парка. Холодно было. Листья шуршали. Стучу своим копьём по дорожке и тут натыкаюсь возле фонтана на что-то мягкое. Начал тростью щупать свёрток, а внутри что-то шевелится. Подумал, что котёнок, хотел мимо пройти и вдруг услышал плачь младенца. Взял на руки. Мать честная! Ребёнок! Лицо его трогаю – холодное! Стал звать людей на помощь – вокруг ни души. Прижал его к себе, чтобы отогреть, а он плачет, голодный видать. Поторопился в ближайший магазин, чтобы позвонить в милицию. Так боялся его уронить! Иду и молюсь Богу, чтоб не помер то младенец. А ещё знаешь... Смотрел на его лицо и видел свет. Я такое свечение до этого только под водой видел, когда на чёрное море ездил. Вызвали продавцы с магазина скорую и милицию. Пока его в детский приют не увезли, я его никому не отдавал. Сам кормил из бутылочки. Мальчик оказался. Славный такой малыш, поспал у меня на руках. А как оформил все бумаги в милиции я, возвращался домой такой опустошённый. Словно своего ребёнка отдал в казенный дом. Сердце разболелось. Меня ведь тоже бросили на вокзале... Мне и годика не было. Свой настоящий день рождения то когда не знаю... Я сидел дотемна, держался. А потом боль за малыша вырвалась. Что его ждёт? Так же как я будет смотреть в окно всю свою жизнь? Научат его улыбаться спонсорам за дешёвые игрушки и говорить спасибо за просроченную сгущёнку? Будет спать на матрацах с клещами, и мечтать о мороженом? За что ему такая жизнь? – задав последний вопрос, Ефим закрыл лицо руками и заплакал.

– Простите, – прошептала я, сдерживая слёзы и обняла его.

– За что? – не отрывая рук от своего влажного лица, спросил Ефим.

– Бывает же, когда не знаешь, какие сказать слова и просишь прощения за это...

Я поглаживала Ефима по спине, а мой взгляд растерянно блуждал по его комнате. В углу, на тумбочке с потёртыми боками стоял старый телевизор. На окнах простые шторы бежевого цвета. На подоконнике в глиняном горшочке неизвестное мне растение с тонким, перистым отростком на стебле. Из-за стеклянной дверцы навесной полки величественно смотрела старинная пасочница на шипах. К дивану был придвинут стол с перестиранной плюшевой скатертью, на которой лежал сборник церковных песнопений. Ефим не переставал плакать.

– Как мне Вас утешить? – спросила я его шёпотом.

– Почитай мне кондаки*,- попросил Ефим, вытирая лицо рукавом рубашки.

– Хотя нет. Тебе, наверное, нельзя. Ты же мусульманка,- подумав, сказал он с сожалением в голосе.

– Из некоторых «нельзя» бывают святые «можно»,- проговорила я с улыбкой и, укрыв его пледом, открыла старую книгу. Взволнованно пробежав глазами по строчкам, я выбрала кондак под номером пять и тихо начала читать: «Боготочная звезда явися нам, Владычице, честная...»

Через несколько минут Ефим заснул. Я легонько закрыла дверь. Замок щёлкнул. Подёргав за ручку, я проверила, закрылась ли дверь. Я поднялась к себе на третий этаж и долго не могла уснуть. Засыпая, я прошептала: Явись ему Боготочная звезда. Аминь!

На рассвете меня разбудил телефонный звонок. Я нащупала руками телефон и, не открывая глаз, произнесла полушёпотом:

– Да!

– С днём рождения, доченька! – нежным голосом произнесла мама. Я вдруг вспомнила Ефима. Мне стало больно. Его никогда не поздравляла с днём рождения мать. Не готовила ему сладости и не будила поцелуем. Жизнь может подарить и птица, и рыба и кошка. А быть всегда рядом и делиться теплом даже с повзрослевшим ребёнком способна лишь земная женщина. Мне захотелось сказать своей матери слова благодарности за её любовь, переживания и заботу, но в этот момент меня охватило волнение и слёзы струйками скатывались с лица на край подушки. Как же я счастлива! Я осознала это по- настоящему глубоко первый раз в своей жизни. Меня ведь тоже могли бросить как того малыша у фонтана или Ефима...

– Спасибо мама! Это твой праздник. Каждый мой день рождения – песнопения тебе! – сказала я негромко, и, приподнявшись с постели босиком, в ночной рубашке подошла к окну. Город только просыпался, зевая открывающимися форточками. Я посмотрела на небо. Там, в заоблачной стране, наверное, не спят ангелы. Если бы Бог однажды спросил меня: Кем ты хочешь быть в следующей жизни? Я ответила бы не раздумывая: Я хочу быть маленькой птицей. Такой маленькой, чтобы уместиться на ладони брошенного ребёнка и крылышками согреть его линию судьбы...

Кондак*- группа церковных песнопений

5 октября 2008 г